"В засидках"

Петрович задумчиво сидел у окна и глядел, как падает снег – густой, тёплый, мягкий. В душе рождалось предчувствия праздника. Снег пахнул грозой, озоном, щекотал нервы, волновал. Петрович даже заснул слегка. Повинуясь инстинктам, он достал рюкзак, двустволку, собрал тормозок.

     В коридоре затопала  сапогами Настя, жена. По должности – завплемфермой, она была старшей в хуторе, Атаманшей. Её и прозвали так.

- На охоту, соколик? – ласково спросила жена, стряхивая с чёлки и ресниц мокрый снег.

-Ага,  в засидки.

- Давненько зайчатинки не кушали… И я с тобой, ненаглядный мой.

Петрович тупо смотрел в пол, чувствуя, как тает, уходит по коленкам вниз ощущение праздника.

- Аль не рад? Вдвоём веселее.

- Отлепись, Настя, вяло просил Петрович. – У тебя работа, ферма.

- А мне надоели бугаи.

- Пусти, Настя!

- Какие вы сердитые, Петрович. Не берёте, значит, меня в засидки?

И пошло – поехало.

Этот разговор повторялся каждый раз, когда Петрович собирался на охоту. Что за страсть у бабы – испортить настроение, облаять на пороге!

- Приковать бы тебя на цепь к бугаям, треклятого! – беззлобно сказала Настя, провожая Петровича на крыльце.

- Чтоб утром как штык – вся работа стоит, а гостей назвали…

Петрович облюбовал место сразу за хутором в длинной свежей скирде. Тёплая ячменная солома пахла августом, хлебными дрожжами. Где-то в глубине попискивали и шуршали мыши. Петрович разгрёб ямку и угнездился поудобнее, выставил как на бруствер ружьё.

   Ближе к ночи снег перестал, взошла луна. Мороз заметно набирал силу. Но  в скирде было тепло. В хуторе гоготали гуси, лаяли собаки, визжала застрявшая в сугробе машина.

   Петрович развязал рюкзак, достал сало, яйца, лук, водку. Хорошо посидеть одному в тёплой скирде!  Мысли накатывают, былое вспоминается.  Волна блаженства охватила Петровича. Он думал о Новом годе, о том, как хорошо жить на свете. Выпил ещё и ещё, мысленно провожая старый год. Заснул под утро хмельной и счастливый.

   Проснулся Петрович…  Нет, он не поверил собственным глазам. Зажмурился, боясь пошевелиться, охнул от боли в затылке. Прямо перед ним шумно дышали, роняя слюну, гребли копытами бугаи. Петрович лежал на соломе в коровнике в агрессивном окружении толстолобых  породистых производителей. Кованые  цепи и медные кольца в ноздрях сдерживали могучих быков. Возбуждённые налитые кровью глаза глядели на Петровича, как на козявку.

     Петрович хотел позвать на помощь и закашлялся. Пересохло во рту, в горле. Вокруг ни души. Только с хутора доносились ребячьи голоса. «Жена…ужаснулся Петрович, - грозилась к бугаям запереть».

Голова горела с похмелья, затекли ноги. Он перевернулся на другой бок, лёг калачиком. Быки сторожили каждое движение, свирепо мотали головами, ревели.

  Подкралась новогодняя ночь, муки Петровича продолжались. При тусклом свете маленькой лампочки он молил Бога, чтобы явился кто-нибудь.

Атаманша подняла на ноги хутор. Мужики обшарили лесополосы, скирды, овраги. И только к полуночи заглянули на ферму.

- Вот он где прячется!

Атаманша ревела белугой и норовила побольнее ухватить Петровича за нос, за ухо.

А случилось просто. Поутру  опохмелившиеся скотники поехали на стогомёте за соломой. Подцепили верх скирды, на которой крепко спал Петрович. И свалили солому вместе с охотником в проходе коровника.

Пожелание Атаманши роковым образом сбылось.